Як створювався Національний Музей – заповідник М. В. Гоголя у с. Гоголеве (Василівці) на Полтавщині

1 квітня 2019 року виповнюється 35 років відтоді як на Полтавщині почав діяти Національний Музей-заповідник славетного українського письменника М. В. Гоголя. Сьогодні частина інтелігенції уважає, що у період радянської влади усе робилося лише за вказівкою партії, без особливих ускладнень.

Тож мало хто знає справжніх героїв: ким ініціювалася ця шляхетна ідея створення і відкриття Національного Музею-заповідника М. В. Гоголя, скільки часу, сил і здоров’я необхідно було витратити подвижникам гоголівської справи, щоб  музей став реальністю.

До 35–річчя відкриття Національного Музею-заповідника М. В. Гоголя та з нагоди 210-річниці з дня народження нашого відомого краянина пропонуємо громадськості витяги зі щоденникових записів відомого полтавського художника Євгена Путрі про те, як відроджувалася садиба письменника у другій половині 1970-х - початку 1980-х років. Цей документ нам пощастило виявити у рукописах Віктора Батурина. Текст друкується мовою оригіналу.

 

Заступник директора Державного архіву

Полтавської області                                                                                                                        Т. П. Пустовіт

 

 

Витяги зі щоденникових записів

полтавського художника Євгена Путрі різних років, що відтворюють

відродження садиби Гоголів-Яновських у с. Гоголеве (Василівка)  Шишацького району

Полтавської області

 

08 июля 1976 г., четверг.

Ездил с Виктором Чаусенко на рыбалку в Яновщину. Он устроился удить на малом пруду, а я пошел бродить в поисках местности, где находилась когда-то усадьба Гоголя.

Село словно вымерло, один лиш старик, сухой, сгорбленный, еле переставлявший ноги, пас пятнистую корову на выгоне. Я подошел к нему. Мы разговорились. Фамилия его – Линник Михаил Данилович, родился в 1886 году, с детства работал в экономии у Гоголей. Он мне рассказал очень много интересного о истории усадьбы незабвенного Николая Васильевича, я кое-что записал на всякий случай, хоть и отрывочно.

«Було два будинки. Обидва дерев’яні. Головний стояв лицем до церкви, а флігель був для приїжджих, в ньому пошти не жили. В революцію селяни із села Піщаного і інших розібрали дім. Була ще комора хороша, і не одна. Перед будинком був вигін, на якому в год було чотири ярмарки:  на Теплого Олексія, на Онопрія, на Іллю і на Пречисту. На другу сторону од ставка великого, що за усадьбою, була економія зятів: Головні і Бикова. Сестра Гоголя, Марія Василівна, держала аптеку: лічила травами  у кого що болить – чи то живіт, чи щось внутрі. Помогало було. Зять – Головня, здається Василь  Якович. А жінка його скурвилась, зв’язалася з Ахшарумовим. Бикова Марія Олександрівна – внучка Пушкіна. Новий будинок – не флігель – розібрали і перевезли в Перевозчикове. Там його знову зібрали і була в ньому комуна після революції. У сімнадцятому годі красні викидали тарілки, посуду всяку і книжки якісь – багато книжок!.. Такі, в кожаних палітурках і кожа така хароша! Ми з неї обувку собі шили… А ми і діти збирали те все, а потім все і пропало – то порвали, то попалили. Батьки Гоголя поховані не там, де зараз їх могила. Поховані вони були біля церкви, а потім, коли все оте почалося – революція,  війна – то люди повикопували з могил усе, що там було. Розрили, порозкидали. Там золото було. У Марії Василівни зняли браслет і хрестик. А череп ногами качали по усьому вигоні. А церкву розібрали  десь уже опісля війни, десь в 1952 чи в 1953 році, точно не знаю. Від дороги усадьба буда вигорожена кам’яною брамою. Дорога і тоді йшла греблею, тільки ж вузька була, не така, як зараз. Був я і в будинку, коли пані визивала, у прихожій. Уже не помню, що там було. Звісно ж, не так, як у простих людей. Квіти були. Багато квітів було, помню. У селі із старих будинків нічого до зараз не лишилося. Та й німець попалив. А як же? Палив! Багато згоріло!»

Есть в Яновщине еще один человек, некто Михайлов, учитель математики. Ему, по словам старика, где-то лет 80. Занимается Гоголем, много о нем знает. Сам родом из дворян. На месте усадьбы, на месте дома стоит скучный прямоугольный обелиск из серого гранита, на нем позеленевшая бронзовая доска с небольшим барельефом Гоголя в овальной рамке и внизу – текст: «На цьому місці… и т.д. И  – все.

Я исходил все, что мог обойти за четыре часа. Напрягал свою убогую фантазию, но ничего не оживил в воображении: все заросло настолько бурьянами, стоптано скотом, заезжено машинами и пропахло гарью и пылью, что та Васильевка, «милая серцу», никак не увязывалась с тем, что я видел воочию. Бедный Гоголь!

Нашел и взял себе на память несколько кусочков кирпича из остатков фундамента его дома. Это единственные достоверные свидетели бывшего родового гнезда.

 22 августа 1977 г., понедельник

Интересную новость сказал мне Сашко Трусан. Сидим с ним, курим на лавочке во дворе наших мастерских. Говорим о музее в Киеве, о Батурине и дошли до новостей, что вот, мол, в Яновщине будет воссоздаваться усадьба Гоголя, что выделено на строительство свыше двух миллионов рублей, что для музея надо доставать много всевозможных бытовых вещей времен Гоголя и т.д. И тут Сашко и говорит: «А ти знаєш, у мене є один знайомий, живе ось тут, рядом, на Леваневського, пенсіонер уже, – так у нього є альбом. Унікальний! Я сам його дивився. Недавно буквально. За цей альбом наші музейщики  давали йому півтори тисячі грошей!.. Так він не схотів. Знаеш, що в тому альбомі!? Фотографії Гоголя! Прижиттєві!.. Там усе зафотографовано:  і він у Петербурзі на квартирі, і у себе у флігелі в Яновщині, і на прогулянці, і за писаниною, і де хочеш ! Фотографій, мабуть, із п’ятдесят, а то і більше – цілий альбом! А фотографував його один француз, друг, чи що. Спеціально за ним їздив і фотографував. От, не віриш!.. Ну, пішли хоч зараз, подивимось! Пішли ось! Це рядом, п’ять хвилин ходу!»

Я сейчас очень жалею, что не имел времени пойти посмотреть этот альбом.  Сомневаюсь в достоверности, правда. Ведь пока что известен лиш один достоверный снимок Гоголя, на котором он снят в кругу художников в Риме. А тут вдруг целый альбом снимков! И – где ? У какого-то пенсіонера в Полтаве! Впрочем, курьезы случаются.  А вдруг?

27 августа 1978 г., воскресенье

Позавчера в ночь с пятницы на субботу умер отец Батурина, Николай Васильевич. Обширный склероз, кровоизлияние в мозг. Сегодня в два часа по полудню его хоронили. Ливень, холодно. Были одни свои: родственники, художники, связанные еще дружбой детства, часто бывающие у Батуриных - Щербак, Бойко, Мозок, Цымбалист, Головко – всего человек 12.

В этот вечер мы с Виктором много говорили о жизни и смерти, вернее – говорил он, а я слушал. Я видел, что он не мог молчать, ему надо было выговориться, надо было перебить чем-то чувства, которым он никак не хотел поддаться, поэтому пространные рассуждения его были необычайно глубоки и остры. За столом он совершенно не пьянел.

Дал мне читать свою тетрадь, где собрал все о Гоголе. Бредит гоголевским мемориалом.

31 августа 1978 г., четверг

У Виталия Ханка день рождения. Кроме нас был Батурин с дочкой Таней и Неля, кума.

Виктор завладел инициативой и «толкал» речь о Гоголе. Знает он о нем неисчерпаемо много. Заворожил всех. Говорит, что мемориал Гоголя – цель его жизни. Хочет осенью следующего года поехать по пушкинским местам и, «отталкиваясь» от Пушкина, делать Гоголя.

 02 сентября 1978 г., суббота

 У моей Сашеньки что-то вроде дня рождения, исполнилось 9 месяцев. На три часа дня пришли гости. Первым явился Щербак, веселый и говорливый, за ним – Батурины, а потом и Ханки с Нелей. Шум, смех! Подошел Валентин Сисько. Вита приготовилась очень хорошо, стол был полон вкусных и красивых яств.

Разговоры велись в основном о Гоголе, о работе над мемориалом и о поисках материалов. Завтра выезжаем в Яновщину. Сбор у памятника Ляле Убийвовк в половине восьмого утра. Едем при любой погоде, даже если сегодняшний дождь будет затяжным.

03 сентября 1978 г., воскресенье

Утром у памятника было 4 легковых автомобиля. Собралось нас 19 человек: Вайнгорт с женой, Батурин с женой и дочкой, Бойко с Татьяной, Цымбалист, Сисько, Щербак, Ширай, Пичугины, Шамраенко и еще несколько незнакомых мне архитекторов.

День обещал быть хорошим, на небе ни облачка и прохладно. Все возбуждены предстоящей поездкой, шутят, смеются.

…По дороге в Яновщину остановились в широкой балке, слева от которой, утопая в зелени вишневих садов, выглядывали белые хатки крохотных хуторков. По преданию, как рассказывал Вайнгорт, здесь … поселились отставные офицеры, убежденные холостяки, каждый из которых владел одним из хуторков в два-три двора. Холостяки по убеждению (а может и по средствам), они составили свой клан и никого из женатых не принимали из принципа и никаких отношений со слабым полом не имели. Собирались вместе, дулись в карты, пили наливки и пели старые строевые песни и меланхолические романы под гитару. И хоронили [их] по одному. Село называется Нелюбивка.

Вот и Яновщина. 11 часов дня. Солнечно. Влажная земля дымится паром. Загнали машины в прохладную тень молодой каштановой рощи, посаженой колхозниками на территории усадьбы Гоголей и пошли гуськом – Вайнгорт впереди – по густым бурьянам к месту, где стоял дом. Действительно, там стоит металлическая ограда, вроде кладбищенской, а в ней – обелиск. Вокруг ограды любовно высажены кусты сирени руками тех, чьи деды в свое время так же с любовью выламывали из фундамента господского дома уцелевшие кирпи чи…

Рядом с обелиском, чуть правее, неожиданно стройно и нарядно возвышается метровый каменный фундамент флигеля, который по указанию Вайнгорта и с риском, начали восстанавливать студенты нашого строительного института в виде летней практики.

На этом самом фундаменте и состоялось наше основное собрание, ради которого, собственно, и приехали мы из Полтавы. Состоялся большой разговор и решалось важное дело: с чего начинать и кому чем заниматься. Вайнгорт снова достал все чертежи, но уже другие: это были планы флигеля, господского дома, всей  усадьбы с алеями, с обозначением мест грота, беседки, купальни. Пока разговор шел об архитектуре и о внутренней начинке помещений, мне все было понятно и интересно, но потом разговор перешел в другое русло, где запестрели слова госстрой, обкомы, министерства, какие-то фамилии,  – я заскучал.  Слышу о докладных, о необходимых директивах и решениях. Понял, что нам кто-то очень влиятельный мешает. Мы вот хотим, а он, вернее – они, мешают, мерзавцы. Не хотят! Почему? Догадываемся, что замешаны [тут] большие деньги. Их надо немало. Словом, где-то там, наверху застопорилось. И пока он, Вайнгорт, будет пробивать решение в верхах, нам в низах, необходимо собирать все, что имеет хоть малейшее отношение к Гоголю. И когда мы, которые внизу, соберем и сделаем достаточное колличество бытовых вещей, окружавших Гоголя в Яновщине, тогда он, Вайнгорт, поставит тех, вверху, перед фактом, что, мол, столько нашлось всего гоголевского, что девать его некуда и надо строить усадьбу ! Вот тут-то и появится проект ! И за него надо платить! А уж если заплатят, то уж строить б-у-дут!.. И стоить все [это]  строительство будет всего то 700 000. (А Виктор подсчитал, что не менее трех миллионов). Вайнгорт отмахнулся и со смехом сказал:

 - Не вздумай назвать эту сумму в обкоме! Зарежут на корню! На самом деле мы не уложимся и в эти твои три миллиона, но кто это кроме нас знает?! Важно начать и получить добро! Важно, чтобы был Гоголь!

Чем же располагает Вайнгорт на самом деле? Во-первых, он проработал и перелопатил весь материал, который есть о Гоголе в Союзе; знает все о Яновщине, о Полтавщине и Сумщине того времени. Во-вторых, собрал почти весь иконографический материал рода Гоголей-Яновских-Быковых-Головней-Данилевских-Пушкиных-Трощинских-Косяровских! У него собраны зарисовки усадьбы, отдельных предметов мебели, сделанных еще по свежим следам художником Волковым; у него есть фотографии того времени, запечатлевших усадьбу с разных точек и в разное время; есть жуткие снимки, сделанные им самим в 1946 году, где видно лишь пустое осеннее поле на месте села, сожженного немцами… Есть также рисунки самого Гоголя, относящиеся к перестройке усадьбы и церкви.

Вайнгорт на месте указал нам, где находилась по его предположению беседка, построенная по рисунку Гоголя; где был выстроен грот-приют духовных уединений терзаемого противоречиями писателя; указал место купальни на берегу пруда; указал, как была расположена липовая алея. Указал место, где был насыпан холм и еще много-много рассказывал, водил нас по бурьянам. Он сделал все, чтобы разбудить и зажечь самых сонных и сырых! И это ему удалось в полной мере! Мы уже бредили Гоголем, видели в мираже восстановленную усадьбу и галдели, как потревоженные гуси. Хотелось уже что-то сделать, все казалось доступным и возможным…

Обедали на берегу пруда. Елена Ивановна, жена Вайнгорта, удивила нас десертом: она испекла огромный торт по рецепту Гоголя! Было много тостов и еще больше энтузиазма. Батурин наконец заговорил! Он был в ударе! Договорился до того, что начал прикидывать, какие награды рассчитывает получить: не меньше ордена Ленина или, по крайней мере, Лауреата Государственной премии! Все хохотали!..

Был с нами председатель сельсовета, нарядный, но очень некрасивый внешне мужчина, лет сорока. Он все порывался крыть крышу на флигеле Гоголя оцинкованным железом, чтобы все было на высшем уровне, «як у людей». Ему ревниво противоречили, но все наши доводы, что нельзя нарушать историческую достоверность, отскакивали от медного лба председателя, как горох, пока Батурин, учтя ситуацию, не бросил фразу: «Хорошо! Мы сделаем так: покроем флигель Гоголя новым оцинкованным железом, как просит уважаемый товарищ председатель, а сверху – соломой!» Такого хохота, я думаю, не слыхал и сам Гоголь!.. Председатель тоже улыбался, он ничего не понял. Однако же он самолично привез на колхозном бобике большую алюминиевую каструлю с отварной картошкой, такую же каструлю жаркого со свинины, две плетенные корзины с отборными помидорами и огурцами и бидон парного молока. Это вполне компенсировало его духовное младенчество. Тепло попрощавшись с ним, мы расселись по своим местам и поехали в Великие Сорочинцы.

Было  почти знойно. Вопреки опасениям, сырое молоко, выпитое нами, вело себя весьма мирно, хотя желудки время от времени угрожающе ворчали, принуждая нас взаимно извиняться друг перед другом.

В Сорочинцах я был впервые. Пыль, жара. Ничего примечательного, кроме церкви и музея. Церковь стоит в красивом месте, над самым обрывом у реки. Недавно окончен капитальный ремонт и вид у нее как у старой актрисы, напудренной, подгримерованной и немножко жутковатой в своей попытке омолодить старческое лицо.

Зашли в музей. Неожиданно уютно и прохладно в нем, как в сельской хате. На стенах уйма картинок и иллюстраций. Из личных вещей Гоголя выставлены: жилетка, черный меховый цилиндр, платок, а также дорожный саквояж, портфель и небольшая записная книжка в тесненном переплете. Висит оригинал Репинского портрета, написаного по просьбе В.В.Стасова с дагерротипа.

Долго я рассматривал посмертную маску Гоголя. Особенности лица: широкие скулы, овал лица почти круглый. Необыкновенно красивая форма лба! Гармонически развиты и красиво всхолмлены надбровные дуги, почти классическая форма лобных бугров. Деликатность, мягкость очертаний и нежность переходов одной  плоскости формы в другую сближает его с женским лбом. Очень похожий на лоб Пушкина, очень, только Пушкин физически миниатюрнее, изящнее, мельче в кости. У Гоголя все-таки сказалась наша скифская порода. И о его носе. Тонкий на конце, как птичий клюв, но не длинный, как обычно изображают. Вся передняя часть лица, начиная от переносицы, нос и верхняя челюсть резко вытянуты вперед и чуть вниз, из-за чего прикус, видимо, был у Гоголя нарушен. Понятно, почему его называли "петушком": взбитый по тогдашней моде кок, вытянутый острый нос, коротенький фрачок, поднятые плечики-точно петушок! Ноздри красиво вытянуты от основания носа до кончика и вырез их необычный  - прямой и длинный; если смотреть сбоку, то их почти не видно. Глаза небольшые, яблочками.

Глядя на него, я мысленно оценил вкус итальянских парикмахеров, преобразивших облик "петушкаи. Чтобы нос не казался таким вытянутым, его "укоротили" усиками, а нижнюю челюсть, подбородок, "подтянули" вперед крохотной «эспаньолкой». А гладкие волосы, длинные, с пробором, скрадывают скулы и как бы удлиняют лицо, одновременно скрывая уши. Такого Гоголя ньне знают все, а ведь он стал внешне таким лишь за 6-7 лет до смерти.

После осмотра музея мы все отдохнули в тенистом садике, делясь впечатлениями, попили холодной вкусной сорочинской воды и поехали в Хомутец.

По аллее, старинной, сумрачной и непроглядной от обильной тени, мы проехали к дворцу Муравьевых-Апостолов. Дворец прекрасно выглядит, относительно, конечно. Во всяком случае он хоть уцелел. Сейчас в нем находится общежитие какого-то техникума. Здание расположено подково-образно, на краях подковы-башни и в центре дуги, где центральный вход тоже башня с фигурной башней-куполом и просечным карнизом.

Вайнгорт рассказывал о трагической судьбе рода Муравьевых-Апостолов, показал уникальный памятник: три дуба, растущих из одного корня, посаженых в память трех своих сыновей-декабристов, судьба которых заставляет содрогаться седце.

Парк чудовищно запущен: пруд умирает, он замусорен, весь зарос осокой и от него идет тяжелый запах гниения.

Зашли во дворец. В огромном вестибюле над несколькими полукруглыми арочными окнами сохранились гипсовые гербы. Над входом, похоже, тоже был герб, но он не сохранился, остались только окантовки геральдического щита в виде стилизованных листьев да рыцарский шлем с перьями над ним.

Молодая женщина-экскурсовод, этакая "говоруха-цокотуха", повела нас в "музей" и включила свою заученную скороговорку. Её никто не слушал. Экспозиция находится в одной комнате, бывшей некогда не то гостинной, не то библиотекой. От прежнего убранства остался лишь потолок, выполненный из потемневшего дерева, он разбит на квадраты со сложным рельефом-чисто в английском стиле. Стены тоже когда-то были зашиты деревом, но они оказались доступнее потолка и потому не сохранились.

Ничего примечательного больше там не оказалось, только плохие фотографии с портретов бывших владельцев, карта маршрута восставшего Черниговского полка да квасной патриотизм зкскурсовода.

Мы вышли удрученные. Походили вокруг дворца, распугивая пасущихся гусей и кур и, кроме множества клеток с кролями да белья, развешанного по всему двору, ничего не увидели…

07 ноября 1978 г., вторник

Вечером были приглашены к Мозкам. До часу ночи были у них. Был и Батурин с Галей, были Жиденки, Бизон и еще человека четыре.

Витя набрался и Галя в 10 часов увезла его домой. Он вообще-то не пьет и по неопытности не рассчитал своих возможностей. Рассказывал мне, что был в Москве по поводу Гоголя, встречался с Молевой, наговорил ей всякой всячины о Васильевке и о предстоящей работе над мемориальной усадьбой, заинтриговал ее и теперь просит меня и Щербака участвовать в открывающейся в Москве выставке, которая будет экспони­роваться в музее Гоголя. Надо выставляться, чтобы не терять лицо Полтавщины, как родины Гоголя.

 - Они там, в Москве, хоть и умные, но ни черта не понимают! Гоголь-наш! То, что сделали уже и что сделаем еще, для них откровения, поверь мне! Ну, что они там могут видеть? Они же столица! Там все выхолощено! А мы провинциалы и нам карты в руки. Ка-а-к бахнем им по мозгам нашими работами, они и усер…тся!!

Ну, Батурин!

Попросил меня нарисовать силуэт профиля Гоголя в шинели с пелериной. Это для того, чтобы "ударить по мозгам".

28 марта 1979 г., среда

Почти весь день, с самого утра, просидел в мастерской Щербака со товарищи. Подошел Батурин. Я услышал столько новостей, что до сих пор не могу систематизиро­вать их в своей голове!

В основном он говорил о Гоголе. Читал статью в "Советской культуре", написанную одной корреспонденткой под диктовку Вайнгорта. Кажется, дело сдвинулось! В обкоме партии переполох: статья с фамилиями виновников, отмахивающихся от воссоздания мемориала - это уже скандал нешутейный!

Наше провинциальное болото, столько лет превшее в глуши и забвении, вдруг всколыхнул свежий ветерок. Ждем смрада!

Батурин еще просит меня сделать эскиз памятного знака для устано­вки перед усадьбой Гоголя.

03 мая 1979 г., четверг

Заходил к Щербаку. Отдал для Батурина эскиз памятного знака на усадьбу Гоголя (Толя едет в Киев). Щербаку очень и очень понравился эскиз, мысль, заложенная в нем. Что я предлагаю: поставить при въезде в усадьбу толстое жилистое дерево, дуб, высотой 4-5 метров и диаметром не менее 1,5м. От основания и до самого верха заполнить весь сю­жетной резьбой и гальванопластическими композициями на темы гого­левских «Вечеров...». На верхнем срезе - гнездо черногуза, символа, не нуждающегося в объяснении. Чтобы дерево не ковыряли и не мацали - его огородить на небольшом расстоянии невысоким тыном.

Нам, художникам, идея эта нравится, но вот что скажут в Обкоме? Боюсь, зарежут.

мая 1979 г., понедельник.

Виделся с Батуриным. Он сказал, что Вайнгорт видел мой эскиз и он ему чрезвычайно понравился.

- Дед чуть не ус…! Понравилось сходу! Ухватил меня за руку и дол­го тряс. Ну, он не дурак, идею усек сразу!

Сказал, что Вайнгорт понесет эскиз к Прищепе в Обком и есть надежда что убаюкает наших чинуш.

08 мая 1979 г., вторник

Во внутренней структуре бригады Батурина произошли изменения, внесенные его светлой головой. До сих пор Ковалевский и Цымбалист работали на музей, а Щербак и Бойко занимались кто чем: рисовали, но к усадьбе эти рисунки имели весьма отдаленное отношение. Батурин сказал, что Щербаку в усадьбе делать пока что нечего, он, мол, свое сделал, а Адольф пусть занимается своей бижутерией и не встряет к Цымбалисту и Ковалевскому, которые занимаются реставрацией мебели: пусть они получают свои деньги за свою работу и не делят их на всех, как это было раньше. Иван вздохнул с облегчением, а Цымбалист на радостях успел где-то выпить! Собственно, бригада рыпалась на составные части, каждый будет делать свою часть работы независимо от остальных и соответственно получать деньги за проделанную работу.

Ставил меня в пример, что я, мол, поступил в свое время разумно: беру часть работы и делаю себе спокойно, не переживая за других, а в общем и целом все вместе делаем одну работу.

10 мая 1979 г., четверг

На "Марусиной крыныце" собрались: Бондаревский, Вайнгорт, Слободенюк, я и еще трое, имен которых я не упомнил. Подошли позже еще жена Слободянюка, поэт Шевченко, Лыхошвай, Сисько. Осмотрели тщательно местность, походили, постояли, поговорили около двух с лишним часов. Если Лыхошвай своим неумеренным энтузиазмом не испортит дело, то, возможно, скоро (относительно) полтавцы станут свидетелями того, как захламленный и загаженный уголок с крыныцей  превратится в городскую святыню. Дай Бог!

Масса предложений! "Нью-Васюки"! Тут и памятник Марусе Чурай, и сама крыныця, и аллея кобзарей, и резные в дереве композиции на темы ее песен, и амфитеатр для зрителей, расположенный на откосе оврага, где ныне находятся выгребные ямы, и туалеты нагорных усадеб, и площадка для хоров, и серия прудов с водосбросами, и аллеи для приезжих туристов, и организация мероприятий по проведению международных фольклор­ных фестивалей... и чего только еще не понапридумывали!

Вайнгорт предложил поставить невдалеке старинной архитектуры корчму, где будут торговать фирменным квасом в опошнянских кружках-сувенирах, и включить эту торговую точку в туристический маршрут по Полтаве.

В конце разговоров он взял меня под руку и, отведя далеко в сторону, сказал: "Женя, я вас хорошо знаю, вы - наш. Мне при всех неудобно было говорить, вам я скажу: пусть не слишком увлекаются стариной и этими "прожектами", а то как бы эту затею, хорошую затею, как бы ее не прихлопнули в самом зародыше. Знаете, сейчас всюду мерещится национализм, даже там, где им и не пахнет. А на Украине в особенности. Меня ведь тоже обвиняли в украинском национализме и в приверженности к дворянской архитектуре! Да-да! Вы мне можете верить, по национальности польский еврей, и на тебе, украинский националист! Смешно? Смешно и страшно! Я уже девять лет как не работаю, ушел, плюнул на всех и на все и занялся Гоголем, его усадьбой. Вы знаете, ведь усадьбой теперь занялся Верховный Совет! Да! Теперь дело сдвинется. Хочется жить! Так вы скажите ребятам, чтобы не зарывались, ведь это все-таки парк имени Ленинского Комсомола, об этом надо помнить, и это в нем будет уголок Маруси Чурай. Уголок! Не больше! А на остальной площади нужно будет показать современность, где-то выставить ордена комсомола - без этого не обойтись".

А пока что у родника чьим-то заботливыми руками воткнута в землю палка с металлической табличкой, выкрашенной в зеленый цвет и на ней синей краской, прописью, не опытным каллиграфом написано «Криниця Марусі», а сам родник заключен с трех сторон в дощатый короб, на дне которого лежит граненый двухсотграмовый стакан, оставленный алкоголиками.

Да, я спрашивал у Вайнгорта, был ли он у Прищепы с эскизом памятного знака. Нет, говорит, еще не был. А какие шансы у эскиза, спрашиваю. Не беспокойтесь, говорит, все будет в порядке. Спрашивает:  «Это ваша работа?»

- Да,моя.

- Спасибо вам, мне очень понравилась. То, что нам надо.

15 марта 1980 г., суббота

В Киеве, в гостях у Батурина, который с бригадой заканчивает музей театра и кино. Витя живет Гоголем! А этот музей - уже позади! Витя им тяготится. Он уже сделан, решения до мелочей, осталась только голая работа, исполнительская. Творческая идея себя исчерпала и интерес иссяк. Скрепя сердцем буквально заставляет себя работать, а под вечер, ложась в свое кубло в мастерской, принимается за Гоголя. Показал книги и материалы, которые уже собрал, читал выписки и свои выкладки. Много сделал зарисовок бытовых предметов провинциальных дворянских усадеб начала и середины прошлого столетия. Работа уже проделана огромная, чисто даже научная. Это совершенно новый подход. Ведь до этого все материалы нам давали научные сотрудники и готовили нам свой ТЭП, а мы лишь должны были художественно все это подать. А тут все наоборот. Вряд ли на сегодняшний день найдется где-нибудь научный сотрудник, знающий о Гоголе столько, сколько знает о нем Виктор. А уж о дворянском быте и материальной культуре того времени и говорить не приходится! Библио­графия, которую он использовал уже сейчас насчитывает больше ста наименований. Его тетради с выписками и зарисовкам и, с выводами - уникальнейший документ! Я ее листал и рассматривал несколько часов, а Виктор жужжал мне на ухо свои пояснения и дымил "Примой" как паровоз. Ему есть чем похвастать, умница.

Рассказал мне о передрягах в Обкоме относительно мемориала в Яновщине, о роли во всем этом Вайнгорта и о многом и многом, описать которое просто невозможно. Боже, как у нас трудно что-то делать! Такое болото, такая трясина!

После разговора с Виктором у меня словно расширились горизонты, я начал видеть все события под иным углом зрения. Появился большой заряд энергии. Я давно замечал у Батурина это свойство - заражать человека энергией, будить в нем художника-творца, поднимать над бытом. Еще будучи юношей, он отличался высокими какими-то понятиями, высоким призванием, что ли: за ним сверстники ходили табуном и смотрели ему в рот: его шутки, анекдоты, каламбуры, выходки и длинные эмоциональные споры помнят до сих пор. Сейчас он созрел, но любовь к работе, одержимость стали чертами его характера, основными чертами, как и его уникальное человеколюбие и терпимость. ..

18 июня 1980 г., среда

Батурин в Полтаве, весь в Гоголе, по уши. Обедаем почти все время вместе, так получается, поэтому о Гоголе я скоро буду знать больше, чем о себе. У Виктора портфель буквально забит рисунками, копиями, фотографиями, набросками, письмами - все о Гоголе!

А сегодня в мастерской он сделал потрясающее открытие: кресло, которое кто-то принес на закупку на "авось" оказалось из гарнитура усадьбы Гоголей-Яновских! Он доказал это, показав копию с рисунка Волкова, на котором зарисована мебель Гоголя, в частности, стул, бывший во флигеле. Все совпало! Вот так Батурин!

21 июня 1980 г., субота

Виктор вычитал где-то, что у Гоголя был бронзовый Христос, голова, которую он привези з Италии. А Ковалевский привези з Одессы гипсовую оливку головы Христа, исполненную чуть ли не в епоху Возрождения. Виктор весь в сомнениях, советуется, хотя-что ему можно посоветовать!

05 января 1981 г., понедельник

В мастерских встретил Батурина, он выписывал бум агу на складе для Киева. Наговорил мне комплиментов по поводу акварелей к Котляревскому, которые он видел в музее. Вместе пошли к «детям подземелья», в мастерскую над Панянкой, где наши художники творят свои «шедевры».

Просидели до шести часов вечера. Тон держал Батурин. Начал с того, как рас копал в архівах герб Гоголя и пошел, и пошел!.. Несколько часов рассказывал о Гоголе так, словно знал его еще с детства. Проследил генеологическую линию от Боровиковского/племінника Николая Васильевича/ до Трощинского, прошелс по всему роду Лизогубов и преподнес старосветских помещиков так, что , придя домой, перечел их заново. А он, Батурин, завершил свой научный экскурс путешествием по ветвям дворнской геральдики, где тоже чувствует себя как дома. Щербак, слушая, что-то муркнул, но на него зашикали: не перебивай!..

…        Где все это у него помещается? Не голова, а дом советов!

02 мая 1981 г., суббота

Пришел Ханко, сам, за ним Батурин с Галей и с двумя дочками. Когда сели за стол и начались разговоры, Галя категорически заявила: ни слова о Гоголе!.. Она, бедная, уже устала от разговоров о нем, Витя ее замордовал!..

Но мы, уходя на балкон покурить, говорили о нем всласть и нам никто не мешал.

19 мая 1981 г., вторник

Сегодня был у ребят в мастерской, но не долго. Батурин рассказал, что в Министерстве культуры УССР нашу бригаду утвердили на мемориал Гоголя: Вайнгорта утвердили директором мемориала, нам отводят под мастерскую дом рядом с усадьбой Котляревского, наш директор делает там ремонт и в сентябре мы заселяемся.

Показал мне огромные листы торшона, на которых он нарисовал всю генеалогию родов Пушкиных и Гоголей – дерево с гербами Гоголей - Яновских, Пушкиных, Ганнибалов, Трощинских, Косяровских, Лизогубов, Быковых, Головни, Муравьевых-Апостолов, Скоропадских.

Почаевничали и разъехались по делам.

Мне Батурин заказал сделать акварельный портрет-миниатюру Срезневского.

28 мая 1981 г., четверг

Ожидал у ребят в подвале Батурина, он должен был еще вчера вернуться из Москвы, куда ездил с Вайнгортом и Кальным в Академию Наук со своими Разработками о мемориале Гоголя. Все его ждут.

29 мая 1981 г., пятница

С Усадьбы Котляревского звонил Батурину. Он приехал вчера поздно вечером. Рассказал, что побывал в музее Лермонтова. Так себе, ничего особенного, обычный. Завтра придет, поговорим подробнее.

01 июня 1981 г., понедельни

Встретились с Батуриным. Привез из Москвы целую охапку новостей. Надо было его видеть!.. Говорил о Гоголе, представляя все в лицах. Мы хохотали!.. Преследовало их роковое число 13: ехали в 13-м вагоне, Вайнгорту досталось 13-е место в купе, в гостинице их поселили в 13-м номере (они даже скандалили по этому поводу с администрацией!), а когда расставили перед комиссией свои планшеты с планами и развертками усадьбы и построек, то их оказалось тоже 13! (несколько планшетов забыли в Полтаве!). Но это еще не все: Протокол заседания комиссии тоже оказался под 13-м номером, и назад ехали из Москвы в том же Тринадцатом вагоне!!! Есть от чего потерять голову суеверному Вайнгорту. Сплошная мистика.

По Гоголю «лед тронулся», Москва утвердила.

03 июня 1981 г., середа

Закончил портрет Срезневского, принес его в подвал к ребятам, а там застолье: у Виктора Батурина день рождения-44 года. Я сходил за сухим вином и повидел сов семи до шести часов вечера.

Виктор заказал сделать портрет Котляревского с орденом Св. Анны в петлице.

Рассказал Виктору, что в Горошине сохранился старый помещичий дом и усадьба и что, мне рассказывали, на чердаке сохранилось много старой мебели и всякого «панського барахла», Витя ахнул-едем!

06 июня 1981 г., субота

Рано утром мы на двух машинах выехали в Горошин. Меня подобрали на перекрестке на Половках. Было нас шестеро: Ковалевский, Цымбалист, Батурин, Белоус и я. Всю дорогу шутили, Витя был в ударе.

Приехали в Горошин в самый накал немилосердного зноя. Поселок встретил нас нестройнеми песнями под. баян и хмельным весельцем. В густом вишневом саду около больницы стояли покоем столы с горами мяса и батареями бутылок, а по обе стороны их на лавках тесно сидели нарядне родячи и гуляли!.. Это главрач местной больницы выдавал замуж свою дочь. Фамилия его – Диденко.

Мы оставили раскаленные машины в тени, а сами вишли на крутой берег Сулы, сели, закурили. Надо было что-то делать. Отдохнув, решили никого из празднующих не тривожить, а просто посмотреть помещичий дом он же больница. Взяли с Батуриным альбомы и зашли в помещение. В доме два этажа

13 августа 1981 г., четверг

Вчера вечером закончил в чеканке барельеф Гоголя. Сегодня был Батурин. Говорил, что работу в Киеве закончит к 1-му января. Еще рассказал, что мемориал, который открывал в Киеве Брежнев, и металлическая баба "Лаврентьевна" выдвинуты на Гос. премию. Весь Киев ворчит на эту скульптуру, возмущаются выбором места и самим исполнением! Сейчас мемориал закрыт на кап. ремонт, начались оползни, усадка, по­явились трещины в помещении самого музея и в фундаменте. Мы с удо­вольствием позлорадствовали на эту тему!

Рассказал, что музей театра и кино, который он домучивает, тоже выд­вигают на какую-то премию и что здесь тоже какая-то чехарда проис­ходит и в верхах, в министерстве культуры, и в музейных кругах. И смех и грех!.. Тот не коммунист - нельзя награждать, а другой еврей - тем более нельзя, а третьему по должности не положено быть выдвинутым. И крутятся как г.... в проруби. Награду превращают в наказание. Виктор настаивает, чтобы я все-таки занял одну из комнат в нашей мастерской, чтобы никого чужого к нам не подселили, ведь желающих очень много. Я согласился.

12 апреля 1982 г., понедельник

Звонил Батурин, просил, чтобы я пришел в мастерскую, меня хочет ви­деть Вайнгорт.

Я пришел. Лев Семенович чуть опоздал, но пробыл с нами часа полтора. Разговор был о мемориале в Васильевке. А потом он неожиданно предло­жил мне быть его заместителем (он занимает должность директора запо­ведника Гоголя). Я отказался, конечно. Тогда он перешел ко второму во­просу. Начал издалека и только в конце я сообразил, чего он от меня хочет. Оказывается, на усадьбу Гоголя киевляне хотят спихнуть бюст, сделанный скульптором Ковалевым лет десять тому назад, а он, Вайнгорт, не хочет этого бюста, а хочет что-то другое, интересное, не традицион­ное. Так вот, не сделаю ли я это «что-то» до завтра, ну, в крайнем случае на послезавтра, чтобы ехать в Киев, имея на руках основания для отказе от навязываемого бюста.

Я был ошеломлен. Мне показалось, что меня разыгрывают! Нет, оказывается, серьезно. После долгих убеждений я сдался. Ехал домой рассеянным. Хотел, когда все уснут, сесть на кухне и за­няться лепкой. Что лепить? Ничего в голове не родилось пока, но ведь это не смертельно, не расстреляют же!..

13 апреля 1982 г, вторник

Проснулся еще до расссвета, было около пяти часов. Голова свежая и звон­кая, как утренний морозец. Лежал с закрытыми глазами и воображал. Сколько это продолжалось, не знаю. Я мысленно обратился к Гоголю непо­средственно с просьбой о помощи, хотел представить, какой бы он сам хотел видеть памятник у себя на усадьбе.

Я помолился и молитва моя была искренна. Шептал «Отче наш».

И меня осенило. Не вдруг, нет. Мне пригрезилось, словно кто-то вел меня по выставочному залу, уставленному скульптурами и композициями, посвященных Гоголю и я их рассматривая по одной отвергал и они ис­чезали безследно из памяти. Я долго блуждал и был близок к отчаянию. И вот ОНО!  Я увидел сразу всю композицию целиком, увидел единым взо­ром, словно она уже была сделана! И я снова уснул.

Когда все мои разошлись и я остался дома один, мною овладело уди­вительное состояние творческого подъема и праздника на душе! В три часа дня эскиз в пластилине был готов!

Ребятам - Батурину, Щербаку, Белецкому - которым я его показал, он не то что понравился, они пришли в восторг, жали мне руки и говорили пре­красные слова! Я только отвечал, что это, мол, не моя заслуга. Я знаю, чья.

А сегодня еще к тому же и 13 апреля! Гоголь верен себе.

15 сентября 1982 г., среда

В 15.00 у Цыся в кабинете состоялось первое собрание гоголевской бригады художников. Это Батурин, Щербак, Головко, Цымбалист, Ковалевский, Минаев, Чернощеков,  Миськов и Я.

Щербак, Минаев, Миськов пока что заканчивают музей истории Полтавской битвы и приступят к гоголевскому мемориалу позже и будут заняты литературной экспозицией, а Витя с ребятами вплотную займутся только мемориальной частью. Была долгая говорильня. Из сказанного я понял, что из материалов еще ничего нету: ни тематико-экспозиционного плана, ни экспонатов, ни штата научных работников. Есть только директор Вайнгорт (наш Гулак упорно называет его Вайнгольдом!),и 5-6 каких-то девочек, якобы бу­дущих сотрудниц. И все. А на днях приезжает Мороз, который спросит, что за это время сделано, т. к. в 1984 году будет открытие заповедника. Вот и решали, что ему отвечать.

Гулак готов выполнять все наши требования, ласков и предупредителен, видимо, дела плохие.

19 сентября 1982 г., воскресение

Батурин заказал мне сделать по сохранившейся фотографии Хмелевского нательный крест - энколпион Гоголя, медный, гравированный. Написать мас­лом голову Пророка для подачи во флигеле и сделать в чеканке в пару к Пушкину барельеф  Жуковского. "Сделаешь это, подкину еще",- сказал.

Меня разыскал Саша Белецкий и попросил принести все, что у меня есть о Гоголе. В краеведческом музее открывается выставка, посвященная Го­голю и он собирает все, у кого что есть. Я отдал чеканку «Пропавшая гра­мота» и «Сорочинскую ярмарку» и барельефный портрет Гоголя. Еще сказал ему, чтобы он взял в музее Котляревского акварельную композицию «Гоголь в гостях у Котляревского». Думаю, хватит. Можно еще, правда, представить эскиз памятника Гоголю в Васильевке, но он где-то у Вайнгорта. да и вряд лн он выставит его после того, что произошло с ним в Киеве. Так нехорошо вышло!..

04 декабря 1982 г.,  пятница

Виделся с Батуриным. Он с Белецким только приехали из длительной командировки, были в Москве, Тбилиси, Ленинграде. Все это связано с Гоголем. Много находок, много материалов. В Ленинграде им предложили делать музей геральдики. Факсимильные копии, которые сделал Виктор для мемориала Гоголя, оце­нили на худсовете очень дешево и он оскорбился, психонул, что с ним никогда не случалось ранее, и обещал в сердцах все бросить и уйти работать в реставрационные мастерские.

10 января 1983 г., понедельник

Со Слободянюком и Адольфом Бойко были у Батурина дома. Он шесть ча­сов говорил о Гоголе!.. Говорил о проектах, о нашем фонде, о своей точке зрения на творчество и т.д. Было интересно, мы не скучали. Потом показал листов сорок чертежей и проектов. Адский труд! Все продумано и нарисо­вано до последнего гвоздя! Правда, только мемориальная часть, остальное он оставил Щербаку и его ребятам. Господский дом пока еще "сырой".

Мне понравилось несколько его решений. Во всяком случае здесь уже осязаемо видно то, о чем он вот уже шестой год говорит всем и мне в том числе. Есть, однако, много чисто театральных приемов в решении экспозиции, бутафорских, которые органически вписываются в музей теат­ра в Киеве, а здесь, в усадьбе, смотрятся чужеродными. Я сказал ему об этом. Он конечно же, не согласился. Это естественно, т.к. ему трудно сра­зу переключиться с одного музея на другой, я это понимаю. Собственно, проект - это не догма. В процессе работы все еще будет меняться и не раз, как это всегда было в работе над предыдущими музеями. А в общем, он провернул работу колоссальную. Я мысленно снимаю перед ним шапку.

10 февраля 1983 г., четверг

Позвонил Батурин. Он уже с неделю как приехал из Киева, куда был приглашен на празднование 60-летнего юбилея музея театра и кино. С ним ездили Борис Головко и Анатолий Чернощеков. Приглашали и меня. Я было и согласился и уже собрался, но неожиданно опасно заболела Сашенька и я остался дома.

Виктор сообщил, что он с Вайнгортом и Кальным едут в Михайловское! Я ахнул! Оказывается, Гейченку исполняется то ли 70, то ли 80 лет - не знаю, плюс дата гибели Пушкина, хоть и не "круглая": короче, там собира­ются интересные и нужные люди, весьма влиятельные и присутствие гоголевцев будет очень кстати. Идея, конечно, Витькина!.. И Лев, и Павлович только глаза выпучили, но билеты все же заказали. Везут альбом и поз­дравительный адрес от имени зачатого дитяти в лице мемориала. Виктор нарисовал портрет Гоголя, скопировав его из пушкинского наброска с на­туры, и портрет Пушкина, нарисованный Гоголем, скомпоновал их на одном листе, скопировал их факсимильные подписи и т. Д.

15 февраля 1983 г., вторник

Был на усадьбе. Все в ожидании новостей от Батурина, ждут его приезда. Щербак, весь в сигаретном дыму, рисует цветной тушью японцев. Минаев отливает из эпоксидной смолы рукоятки для кремневых пистолей в музей Полтавской битвы. Миськов льет из гипса замысловатые орнаменты на рамы. Адольф Бойко недавно устанавливал в своей мастерской токар­ный станок и надорвался. Лежит дома в сложном положении.

Во всех почти газетах статьи о Гейченко и поздравления. Витя хорошо сориентировался с поездкой!

17 февраля 1983 г., четверг

После удачного худсовета (нас обласкали и духовно, и материально) мы, по дороге в мастерскую, встретили Батурина, который, не спеша, шел нам навстречу сквозь пуховое конфетти густо опускавшегося снега. Он, оказывается, только приехал из Михайловского.

Зашли в мастерскую, вскипятили чай, выложили на стол разную снедь и к снеди и Витя приступил к повествованию. Описать его не берусь, бессмысленно! Это была импровизация блестящего мастера! Хотелось слушать и слушать. Жаль! Столько теряем от того, что нет возможности зафиксиро­вать его живую и образную речь, его неожиданные мысли, блестящие срав­нения, эмоциональное возбуждение! Рассказывал он часа три. В целом впечатление от поездки прекрасное, но ожидал он несколько иного. Пуш­кина "зализали", занянчили. Где еще сохранился Пушкин, так это в Святогорском монастыре и в окружающем село Михайловское ландшафте. И все. Все остальное бутафория и цирк, рассчитанные на восприятие весьма посред­ственного контингента туристов.

Познакомились с Гейченком и пробыли у него двое суток. Работяга, го­ворит, редкий и такой же деспот. Научным сотрудникам живется плохо. По­разило, что в усадьбе ни одно помещение не отапливается, холодина вездесущая. А обстановка и микромир научников такой, что, якобы, не будь здесь Гейченка, то не было бы и Пушкина. И сам Гейченко в это уверовал, что особенно поразительное. Связи у него необозримые, поэтому с ним никто не задирается, а просто ждут его смерти, благо ему уже 80 лет. Кощун­ство, но-факт.

В монастыре на беленых стенах развешаны картины современных худож­ников с пушкинской трагической тематикой. Додумались!.. В книга отзыве Виктор записал свое «фэ» по этому поводу, но в красивой форме. Смотритель монастыря, прочитав написанное, тут же расцеловал его.

Ну, могила, говорит, выдавила слезу... Там все как надо. Туда Гейченко не добрался со своей инициативой, а может все-таки хватило ума…

Были у Крейна, в запасниках Исторического музея, где хранятся драго­ценности (Я обалдел!), в Киеве у скульптора Ковалева, который делает новый бюст Гоголя для заповедника в Васильевке. Говорит, неплохой бюст. - Но твоя, Женя, идея была лучше. Был бы ты членом союза, мы бы тебя от­воевали, а так как в шахматах: пешка против короля, сам понимаешь. А Ко­валев мужик в принципе неплохой, но простоват, не тянет на гоголевскую тему. Ему больше с руки лепить рабочих и колхозниц. Очень послушный, а это признак плохой. Гоголь у него такой, благополучный, не больше.

Самое главное, что вынес Виктор из этой поездки, так это полную уверенность в правильном выборе подхода к мемориалу. Нигде никаких табличек, как в Михайловском: у посетителей должно оставаться впечатление, что они попали в середину прошлого столетия, что хозяева где-то здесь, чтобы даже в помещении был запах тех духов, какими пользовались в то время, а не скипидаром и лаком.

23 февраля 1983 г., среда

Цысь и Белоус вызвали из Москвы представителей из министерства, чтобы с ними на месте решить вопросы, возникшие при оценке нестан­дартных работ для музеев вообще и музея-заповедника Гоголя в част­ности. Те приехали и везде сунули нос. И в итоге сделали вывод, что художественные работы, выполняемые нашим художественно-производствен­ным комбинатом, соответствуют самому низкому провинциальному уровню. Это было заявлено со столичной безапеляционностью, во всеуслышание. Вызвали на свою голову, дурни! На Цыся и на Белоуса жалко было смо­треть, а Гулак просто онемел и только прикрывал глаза ру­кой. Он, конечно, так этого не оставит, этим двоим завидовать не придется и художники, предвкушая зрелище, потирают руки и заранее улыбаются: ни Цыся, ни Белоуса они не любят.

А столичные мудрецы разнесли в пух и прах гоголевский проект Батурина: все не так, все плохо, все наивно, все никуда не годится... Витя не спал всю ночь. Звонил, не давал мне спать. От их мнения многое зави­сит там, в Москве. Самое обидное, что они совершенно не правы! Их отрицание всего нами сделанного, это поза, стиль их работы: как же! похвали эту провинцию, так они нас и уважать не будут, и неизвестно тогда, за­чем мы, мол, и вообще нужны!...

На утро он пошел к ним в гостиницу, взял портфель водки, консервов, колбасы и к вечеру утряс все дело!.. Всего-то! В итоге остановились на том, что мемориалом в Васильевке будет лишь флигель, а в господском доме разместится литературная экспозиция и все то, что за это время успели сделать: литографии, гербы, портреты и т.п.

Вечером они уехали. Витя: "Так, ребята! Забыли все, что эти дятлы мололи. Делаем все так, как было задумано! А теперь с праздником вас, служивые! Забыли? Идем, сейчас расколем Гулака, пусть из своего директорского фонда достает гроши, кстати, он же должен мне за этих охломонов!

А Цысю и Белоусу: «Э-э, пацаны вы! Съели? Приятного аппетита! Жуйте те­перь! Гулак вам тоже уху приготовил с наваром из прямой кишки кашало­та!.. Гарячая! идите, стол вам сервировали!..»

28 февраля 1983 г., понедельник

Копию нательного креста Гоголя, которую мне заказал Батурин, я от­дал Адольфу, пусть он заканчивает. И вот почему: фигуру Христа я сде­лал, а остальная атрибутика мне не интересна. Адольф сделает все луч­ше меня, он профессиональный гравер и у него есть все необходимые инструменты, не то что у меня, - одна бормашина и один штихель и тот не мой…

09 июля 1984 г., понедельник

Весь вечер проговорили с Батуриным. Он с Белецким взялся делать литературную часть музея Короленко. Засел за книги. Голова снова пол­на идей!  Гоголь уже отработан….

 

Підготовка тексту і публікація  Тараса Пустовіта.


Друк   E-mail